– Ну, братец, – сказала, – тебя я не знала, а теперь поверю, что ты Иван Горох.
– Дай же присесть, немного отдохнуть с дороги.
Василиса велела стул крепкий придвинуть, но стул под Иваном ломается, в куски разлетается. Принесли другой стул, весь железом окованный, и тот затрещал и погнулся.
– Ах, братец, – вскричала царевна, – это стул Змея Лютого.
– Ну, видно, я потяжелее, – сказал Горох, усмехнувшись, встал и пошёл на улицу, из палат в кузницу.
И там заказал он старому мудрецу, придворному кузнецу, сковать посох железный в пятьсот пудов.
Кузнецы за работу взялись-принялись, куют железо, день и ночь молотами гремят, только искры летят. Через сорок часов был посох готов. Пятьдесят человек несут – едва тащат, а Иван Горох взял одной рукой – бросил посох вверх. Посох полетел, как гроза, загремел, выше облака взвился, из вида скрылся.
Весь народ прочь бежит, от страха дрожит, думая: когда посох на город упадёт, стены прошибёт, людей передавит, а в море упадёт – море расплеснёт, город затопит. Но Иван Горох спокойно в палаты пошёл, да только сказать велел, когда посох назад полетит.
Побежал с площади народ, смотрят из-под ворот, смотрят из окон: не летит ли посох? Ждут час, ждут другой, на третий задрожали, сказать прибежали, что посох летит. Тогда Горох выскочил на площадь, руку подставил, на лету подхватил, сам не нагнулся, а посох на ладони согнулся. Иван посох взял, на коленке поправил, разогнул и пошёл во дворец.
Вдруг послышался страшный свист – мчится Змей Лютый. Конь его, вихорь, стрелою летит, пламенем пышет. С виду Змей – богатырь, а голова змеиная. Когда он летит, ещё за десять вёрст весь дворец начнёт повёртываться, с места на место передвигаться, а тут Змей видит – дворец с места не трогается. Видно, седок есть! Змей призадумался, присвистнул, загаркал. Конь-вихорь тряхнул чёрною гривою, размахнул широкие крылья, взвился, зашумел. Змей подлетает ко дворцу, а дворец с места не трогается.
– Ого! – заревел Змей Лютый. – Видно, есть супротивник. Не Горох ли в гостях у меня? Скоро пришёл, богатырь. Я посажу тебя на ладонь одною рукою, прихлопну другою – костей не найдут.
– Увидим, – молвил Иван Горох.
А Змей с вихря кричит:
– Расходись, Горох, не катайся!
– Лютый Змей, разъезжайся! – отвечал Иван, посох поднял.
Змей разлетелся ударить Ивана, взоткнуть на копьё – промахнулся. Горох отскочил – не шатнулся.
– Теперь я тебя! – зашумел Горох, пустил в Змея посох и так огорошил, что Змея в куски разорвал, разметал. А посох землю пробил, ушёл через два в третье царство.
Народ шапки вверх побросал, Ивана царем величал. Но Иван тут, приметя кузнеца-мудреца, в награду, что посох скоро сработал, старика подозвал и народу сказал:
– Вот вам голова! Слушайте его, на добро радея, как прежде на зло слушали вы Лютого Змея.
Иван добыл живо-мёртвой воды, спрыснул братьев. Поднялись молодцы, протирая глаза, сами думают: «Долго спали мы. Бог весть, что сделалось!»
– Без меня и век бы вы спали, братья милые, други родимые, – сказал им Иван Горох, прижимая к ретивому сердцу.
Не забыл он взять и змеиной водицы. Корабль снарядил и по реке Лебединой с Василисой-красой, Золотою косой, поплыл в земли свои через три царства в четвёртое. Не забыл и старушки в избушке, дал ей умыться змеиной водицей: обернулась она молодицей, запела-заплясала, за Горохом бежала, в путь провожала.
Отец и мать встречали Ивана с радостью, с честью. Гонцов разослали во все земли с вестью, что возвратилась дочь их родная, Василиса, коса золотая.
В городе звон, по ушам трезвон, трубы гудят, бубны стучат, самопалы гремят. Василиса жениха дождалась, а царевичу невеста нашлась.
Четыре венца заказали, две свадьбы пировали. На радостях пир горой, мёд рекой!
Деды дедов там были, мёд пили, и до нас дошло, по усам текло, в рот не попало. Только ведомо стало, что Иван по смерти отца принял царский венец, правил со славой державой. И в роды родов славилось имя царя Гороха.
Два Ивана – солдатских сына
[11]
В некотором царстве, в некотором государстве жил-был мужик. Пришло время – записали его в солдаты. Оставляет он жену, стал с нею прощаться и говорит:
– Смотри, жена, живи хорошенько, добрых людей не смеши, домишка не разори, хозяйничай да меня жди. Авось назад приду. Вот тебе пятьдесят рублей. Дочку ли, сына ли родишь – всё равно сбереги деньги до возрасту: станешь дочь выдавать замуж – будет у неё приданое. А коли Бог сына даст, да войдёт он в большие года – будет и ему в тех деньгах подспорье немалое.
Попрощался с женою и пошёл в поход, куда было велено. Месяца три погодя родила жена двух близнецов-мальчиков и назвала их Иванами – солдатскими сыновьями.
Пошли мальчики в рост. Как пшеничное тесто на опаре, так кверху и тянутся. Стукнуло ребяткам десять лет, отдала их мать в науку. Скоро они научились грамоте и боярских и купеческих детей за пояс заткнули – никто лучше их не сумеет ни прочитать, ни написать, ни ответу дать.
Боярские и купеческие дети позавидовали и давай тех близнецов каждый день поколачивать да пощипывать. Говорит один брат другому:
– Долго ли нас колотить да щипать будут? Матушка и то на нас платьица не нашьётся, шапочек не накупится: что ни наденем, всё товарищи в клочки изорвут! Давай-ка расправляться с ними по-своему.
И согласились они друг за друга стоять, друг друга не выдавать.
На другой день стали боярские и купеческие дети задирать их, а они – полно терпеть! – как пошли сдачу давать. Всем досталось! Тотчас прибежали караульные, связали добрых молодцев и посадили в острог.
Дошло то дело до самого царя. Он призвал тех мальчиков к себе, расспросил про всё и велел их выпустить.
– Они, – говорит, – не виноваты: не зачинщики!
Выросли два Ивана – солдатские дети и просят у матери:
– Матушка, не осталось ли от нашего родителя каких денег? Коли остались, дай нам, мы пойдём в город на ярмарку, купим себе по доброму коню.
Мать дала им пятьдесят рублей – по двадцати пяти на брата – и приказывает:
– Слушайте, детушки! Как пойдёте в город, отдавайте поклон всякому встречному и поперечному.
Вот отправились братья в город, пришли на конную ярмарку, смотрят – лошадей много, а выбрать не из чего. Все не под стать им, добрым молодцам!
Говорит один брат другому:
– Пойдём на другой конец площади. Глядь-ка, что народу там толпится – видимо-невидимо!
Пришли туда, протолкались вперёд – у дубовых столбов стоят два жеребца, на железных цепях прикованы: один на шести, другой – на двенадцати.
Рвутся кони с цепей, удила кусают, роют землю копытами. Никто подойти к ним близко не смеет.
– Что твоим жеребцам цена будет? – спрашивает Иван – солдатский сын у хозяина.
– Не с твоим, брат, носом соваться сюда! Есть товар, да не по тебе, нечего и спрашивать.
– Почём знать, чего не ведаешь. Может, и купим, надо только в зубы посмотреть.
Хозяин усмехнулся:
– Смотри, коли головы не жаль!
Тотчас один брат подошёл к тому жеребцу, что на шести цепях был прикован, а другой брат – к тому, что на двенадцати цепях держался. Стали было в зубы смотреть – куда! Жеребцы поднялись на дыбы, так и храпят…
Братья ударили их коленками в грудь – цепи разлетелись, жеребцы на пять сажен отскочили, на землю попадали.
– Вот чем хвастался! Да мы этих клячей и даром не возьмём.
Народ ахает, дивуется: что за сильные богатыри появилися! Хозяин чуть не плачет: жеребцы его поскакали за город и давай разгуливать по всему чистому полю. Приступить к ним никто не решается, как поймать, никто не придумает.
Сжалились над хозяином Иваны – солдатские дети, вышли в чистое поле, крикнули громким голосом, молодецким посвистом – жеребцы прибежали и стали на месте, словно вкопанные. Тут надели на них добрые молодцы цепи железные, привели их к столбам дубовым и приковали крепко-накрепко. Справили это дело и пошли домой.
Идут путём-дорогою, а навстречу им седой старичок. Позабыли они, что мать наказывала, и прошли мимо, не поклонились, да уж после один спохватился.
– Ах, братец, что ж это мы наделали? Старичку поклона не отдали. Давай нагоним его да поклонимся.
Нагнали старичка, сняли шапочки, кланяются в пояс и говорят:
– Прости нас, дедушка, что прошли не поздоровались. Нам матушка строго наказывала: кто б на пути ни встретился, всякому честь отдавать.
– Спасибо, добрые молодцы! Куда ходили?
– В город на ярмарку. Хотели купить себе по доброму коню, да таких нет, чтоб нам пригодились.
– Как же быть? Нешто подарить вам по лошадке?
